Неточные совпадения
Она, изволите видеть, вздумала окончательно развить, довоспитать такую, как она выражалась, богатую природу и, вероятно,
уходила бы ее, наконец, совершенно, если бы, во-первых, недели через две не разочаровалась «вполне» насчет приятельницы своего брата, а во-вторых, если бы не влюбилась в молодого проезжего студента, с которым тотчас же вступила в деятельную и жаркую переписку; в посланиях своих она, как водится, благословляла его на святую и прекрасную жизнь, приносила «всю себя» в жертву, требовала одного имени
сестры, вдавалась в описания природы, упоминала о Гете, Шиллере, Беттине и немецкой философии — и довела наконец бедного юношу до мрачного отчаяния.
— Экая я! — проговорила вдруг Лукерья с неожиданной силой и, раскрыв широко глаза, постаралась смигнуть с них слезу. — Не стыдно ли? Чего я? Давно этого со мной не случалось… с самого того дня, как Поляков Вася у меня был прошлой весной. Пока он со мной сидел да разговаривал — ну, ничего; а как
ушел он — поплакала я таки в одиночку! Откуда бралось!.. Да ведь у нашей
сестры слезы некупленные. Барин, — прибавила Лукерья, — чай, у вас платочек есть… Не побрезгуйте, утрите мне глаза.
Климу чаще всего навязывали унизительные обязанности конюха, он вытаскивал из-под стола лошадей, зверей и подозревал, что эту службу возлагают на него нарочно, чтоб унизить. И вообще игра в цирк не нравилась ему, как и другие игры, крикливые, быстро надоедавшие. Отказываясь от участия в игре, он
уходил в «публику», на диван, где сидели Павла и
сестра милосердия, а Борис ворчал...
— Постой,
сестра, постой!
Ушли они…
На другой день утром мы
ушли, не видав ни одного европейца, которых всего трое в Анжере. Мы плыли дальше по проливу между влажными, цветущими берегами Явы и Суматры. Местами, на гладком зеркале пролива, лежали, как корзинки с зеленью, маленькие островки, означенные только на морских картах под именем Двух братьев, Трех
сестер. Кое-где были отдельно брошенные каменья, без имени, и те обросли густою зеленью.
Когда Волга встала и увидала, что
сестра ее
ушла, она ни тихо, ни скоро пошла своей дорогой и догнала Вазузу.
В городе вообще ожидали двух событий: свадьбы Марфеньки с Викентьевым, что и сбылось, — и в перспективе свадьбы Веры с Тушиным. А тут вдруг, против ожидания, произошло что-то непонятное. Вера явилась на минуту в день рождения
сестры, не сказала ни с кем почти слова и скрылась с Тушиным в сад, откуда
ушла к себе, а он уехал, не повидавшись с хозяйкой дома.
Вера являлась ненадолго, здоровалась с бабушкой,
сестрой, потом
уходила в старый дом, и не слыхать было, что она там делает. Иногда она вовсе не приходила, а присылала Марину принести ей кофе туда.
Кроме томительного ожидания третьей звезды, у него было еще постоянное дело, постоянное стремление, забота, куда
уходили его напряженное внимание, соображения, вся его тактика, с тех пор как он промотался, — это извлекать из обеих своих старших
сестер, пожилых девушек, теток Софьи, денежные средства на шалости.
— Словом, «родная
сестра тому кобелю, которого вы, наверное, знаете», — замечает редактор журнала «Природа и охота» Л. П. Сабанеев и обращается к продавцу: —
Уходи, Сашка, не проедайся. Нашел кого обмануть! Уж если Александру Михайлычу несешь собаку, так помни про хвост. Понимаешь, прохвост, помни!
«Скажи
сестре, что их разговор не дает мне уснуть; пусть
уйдут куда подальше, чтоб не мешали.
Вадим часто оставлял наши беседы и
уходил домой, ему было скучно, когда он не видал долго
сестер и матери. Нам, жившим всей душою в товариществе, было странно, как он мог предпочитать свою семью — нашей.
Уходя, она прибавила, что Лизавета Прокофьевна сегодня в адском расположении духа, но что всего страннее, что Аглая перессорилась со всем семейством, не только с отцом и матерью, но даже с обеими
сестрами, и что «это совсем нехорошо».
Несколько времени Ганя стоял как молнией пораженный при выходке
сестры; но, увидя, что Настасья Филипповна этот раз действительно
уходит, как исступленный бросился на Варю и в бешенстве схватил ее за руку.
— Молчать! Ты вот лучше училась бы у
сестры Серафимы, как следует уважать мужа… да! И по домашности тоже все запустила… Вон стряпка Матрена
ушла.
Спокойно посмотрев на
сестру своими странными глазами, Харитина молча
ушла в переднюю, молча оделась и молча вышла на улицу, где ее ждал свой собственный рысак. Она ехала и горько улыбалась. Вот и дождалась награды за свою жалость. «Что же, на свете всегда так бывает», — философствовала она, пряча нос в новый соболий воротник.
Харитина посидела еще из приличия и
ушла в комнату к
сестре Агнии, чего раньше никогда не делала.
Несмотря на некоторую резкость, Харитина заметно успокоилась и вся
ушла в домашние дела. Она ухаживала за ребятишками, вела все хозяйство и зорко следила за
сестрой. К Галактиону она отнеслась спокойно и просто, как к близкому родственнику, и не испытывала предававшего ее волнения в его присутствии.
Не успел
уйти Веденеев, как Лиза, отворив дверь в свою комнату, наткнулась на
сестру. Все время Наташа простояла у двери и в щелочку все глядела на Веденеева.
—
Уходи, сделай милость! У меня там, у зеркала, в коробочке от шоколада, лежат десять рублей, — возьми их себе. Мне все равно не нужно. Купи на них маме пудреницу черепаховую в золотой оправе, а если у тебя есть маленькая
сестра, купи ей хорошую куклу. Скажи: на память от одной умершей девки. Ступай, мальчишка!
Недолго, кажется, прогостил Алексей в дому родительском — суток не минуло, а неприветно что-то стало после отъезда его. Старик Трифон и в токарню не пошел, хоть была у него срочная работа. Спозаранок завалился в чулане, и долго слышны были порывистые, тяжкие вздохи его… Фекла Абрамовна в моленной заперлась… Параня с
сестрой в огород
ушли гряды полоть, и там меж ними ни обычного смеху, ни звонких песен, ни деревенских пересудов… Ровно замерло все в доме Трифона Лохматого.
— Ради милого и без венца нашей
сестре не жаль себя потерять! — сказала Фленушка. — Не тужи… Не удастся свадьба «честью», «уходом» ее справим… Будь спокоен, я за дело берусь, значит, будет верно… Вот подожди, придет лето: бежим и окрутим тебя с Настасьей… У нее положено, коль не за тебя, ни за кого нейти… И жених приедет во двор, да поворотит оглобли, как несолоно хлебал… Не вешай головы, молодец, наше от нас не
уйдет!
Согнать со двора хотела его Аксинья Захаровна, нейдет: «Меня-де сам Патап Максимыч к себе жить пустил, я-де ему в Узенях нужен, а ты мне не указчица…» И денег уж Аксинья Захаровна давала ему,
уйди только из деревни вон, но и тем не могла избавиться от собинки: пропьянствует на стороне дня три, четыре да по милым родным и стоскуется — опять к
сестре на двор…
Имена таких актеров и актрис, как Ренье, Брессан, Делоне,
сестры Броган, Виктория Лафонтен, принадлежат истории театра. С ними
ушли и та манера игры, тон, дикция, жестикуляция, какие уже нельзя (а может, и не нужно?) восстановлять. В тот же сезон (или одной зимой раньше) дебютировал и Коклен, любимый ученик Ренье, и сразу занял выдающееся место. Я тогда уже видал его в такой роли, как Фигаро в"Женитьбе Фигаро", и в мольеровских типах.
Ко мне приехала из провинции
сестра; она была учительницей в городской школе, но два года назад должна была
уйти вследствие болезни; от переутомления у нее развилось полное нервное истощение; слабость была такая, что дни и ночи она лежала в постели, звонок вызывал у нее припадки судорог, спать она совсем не могла, стала злобною, мелочною и раздражительною.
После чаю двоюродные
сестры опять зашли к нам в гостиную, и я опять не принимал никакого участия в их разговорах; часа через два они
ушли спать.
Хозяйка встретила мою мать в сенях и
ушла с нею в дом, а отец высадил меня и
сестру из кареты и повел за руку.
Мать беспрестанно
уходила к больному и позволила нам идти в горницу к двоюродным
сестрам.
Наконец мать обратила на нас внимание и стала говорить с нами, то есть собственно со мною, потому что
сестра была еще мала и не могла понимать ее слов, даже скоро
ушла в детскую к своей няне.
— Покорно благодарю вас, Эмилий Францевич, — от души сказал Александров. — Но я все-таки сегодня
уйду из корпуса. Муж моей старшей
сестры — управляющий гостиницы Фальц-Фейна, что на Тверской улице, угол Газетного. На прошлой неделе он говорил со мною по телефону. Пускай бы он сейчас же поехал к моей маме и сказал бы ей, чтобы она как можно скорее приехала сюда и захватила бы с собою какое-нибудь штатское платье. А я добровольно пойду в карцер и буду ждать.
— Теперь менее чем когда-нибудь возможно допустить состояться свадьбе
сестры, так как тогда ее деньги
уйдут из наших рук, — сказал он.
— Однако я вас не задерживаю, поспешите к сестрице вашей! — заключила она и,
уйдя, послала к Музе Николаевне горничную, с помощью которой та очень скоро переоделась и прошла к
сестре, сидевшей в прежде бывшей спальне Егора Егорыча и ныне составлявшей постоянное местопребывание Сусанны Николаевны.
— Будет, будет;
уйдите, оставьте меня с
сестрой! — сказала ей, наконец, Сусанна Николаевна.
— Ну, это не в Беловодье, а на расейской стороне. Такое озеро есть, а на берегу стоял святый град Китиш. И жители в нем были все благочестивые, а когда началась никонианская пестрота — святой град и
ушел в воду. Слышен и звон и церковная служба. А мы
уйдем на Кавказ, сестрица. Там места нежилые и всякое приволье. Всякая гонимая вера там сошлась: и молоканы, и субботники, и хлысты… Тепло там круглый год, произрастание всякое, наших братьев и
сестер найдется тоже достаточно… виноград…
Авгарь подчинялась своему духовному брату во всем и слушала каждое его слово, как откровение. Когда на нее накатывался тяжелый стих, духовный брат Конон распевал псалмы или читал от писания. Это успокаивало духовную
сестру, и ее молодое лицо точно светлело. Остальное время
уходило на маленького Глеба, который уже начинал бодро ходить около лавки и детским лепетом называл мать
сестрой.
Я не могу
уйти, окаменев от изумления и горького, тоскливого чувства, — мне вспоминаются слова бабушкиной
сестры...
— Все равно: кто
ушел с улицы, тоже будто помер. Только подружишься, привыкнешь, а товарища либо в работу отдадут, либо умрет. Тут на вашем дворе, у Чеснокова, новые живут — Евсеенки; парнишка — Нюшка, ничего, ловкий! Две
сестры у него; одна еще маленькая, а другая хромая, с костылем ходит, красивая.
Покойная ночь, которую все пожелали Висленеву, была неспокойная. Простясь с
сестрой и возвратясь в свой кабинет, он заперся на ключ и начал быстро ходить взад и вперед. Думы его летели одна за другою толпами, словно он куда-то несся и обгонял кого-то на ретивой тройке, ему, очевидно, было сильно не по себе: его точил незримый червь, от которого нельзя
уйти, как от самого себя.
Тронутый, взволнованный и благодарный Володя часто входил в уютную маленькую спальную, где заливалась канарейка, и целовал то руку матери, то ее щеку, то плечо, улыбался и благодарил, обещал часто писать и
уходил поговорить с
сестрой и с братом, чтобы они берегли маму.
И сразу переродили меня женщины театра, вернув мне те манеры, которые были приобретены в дамском обществе двух тетенек, младших
сестер моей мачехи, только что кончивших Смольный, и бабушки-сенаторши. Самого сенатора, опального вельможу, сослуживца и друга Сперанского, я уже не застал в живых. С тех пор как я
ушел от них, за шесть лет, кроме семьи коневода, я несколько дней видел близко только одну женщину — кухарку разбойничьей ватаги атамана Ваняги Орлова, да и та была глухонемая.
Анна вздохнула, однако покорно стала собираться. Матвею не понравилось, что,
уходя из помещения мистера Борка, она крепко поцеловалась с еврейкой, точно с
сестрой.
И видя, что Матвей долго не соберется ответить, он повернулся и опять
ушел к
сестре.
Досада на Передонова быстро заменилась у девиц смехом. Рутилов
ушел.
Сестры побежали к окнам.
Сестры побежали, заливаясь хохотом. Голоса их и смех затихли за дверьми. Передонов отвернулся от калитки. Он был не совсем доволен. Он думал: болтнули что-то и
ушли. Дали бы лучше записочки. Но уже поздно тут стоять и ждать.
Передонову стало досадно. По его мнению,
сестры должны бы плакать от печали, что он их отверг. «Притворяются!» — подумал он, молча
уходя со двора. Девицы перебежали к окнам на улицу и кричали вслед Передонову насмешливые слова пока он не скрылся в темноте.
А если Фоме нездоровилось, отец его, бросая все свои дела, не
уходил из дома и, надоедая
сестре и сыну нелепыми вопросами и советами, хмурый, с боязнью в глазах, ходил по комнатам сам не свой и охал.
Уже ранее она объявила ему, что поедет с ним только до Казани, где у нее жила
сестра замужем. Фоме не верилось, что она
уйдет от него, и когда — за ночь до прибытия в Казань — она повторила свои слова, он потемнел и стал упрашивать ее не бросать его.
Андрей. Не слушают. Наташа превосходный, честный человек. (Ходит по сцене молча, потом останавливается.) Когда я женился, я думал, что мы будем счастливы… все счастливы… Но боже мой… (Плачет.) Милые мои
сестры, дорогие
сестры, не верьте мне, не верьте… (
Уходит.)
Он приподнял горб и
ушел, а через некоторое время
сестра узнала, что земля куплена и, более того, землекопы уже роют рвы под фундамент, десятки телег свозят кирпич, камень, железо и дерево.
Сорин(Нине). Пойдемте к
сестре… Мы все будем умолять ее, чтобы она не уезжала. Не правда ли? (Глядя по направлению, куда
ушел Шамраев.) Невыносимый человек! Деспот!